Мир постепенно входит в новую эру – эру прагматичного порядка, где мигрант воспринимается уже не как символ гуманности, а как экономический ресурс. В последние годы прослеживается растущий тренд антимиграционных настроений во многих частях света – от Европы до США и Австралии. Это не просто всплески популистской риторики, а часть более глубокой трансформации: многие государства отходят от модели глобализма, в которой миграция рассматривалась как акт морали, и переходят к модели, где мигранты – это часть экономического расчета и демографической стратегии.

В OECD (Организация экономического сотрудничества и развития) прямо заявляют, что миграционные программы теперь направлены прежде всего на экономику. В 2023 году странами-членами организации были выданы рекордные 6,5 млн различных разрешений на постоянное проживание, и именно программам, связанным с трудом, студенчеством и семейными связями, отдается предпочтение. При этом добирают мигрантов на конкретные профессиональные ниши – здравоохранение, IT, инфраструктура, уход за пожилыми. Гуманитарная же миграция, напротив, утратив политический приоритет, стала занимать лишь около 16 % от общего потока, впервые снизившись за последние 15 лет.

Наряду с этим усиливается антимигрантская политика, что проявляется как в законодательной сфере, так и в изменении общественного мнения. В Великобритании уже 52% граждан обозначают свое негативное отношение к миграции и просят о жестком ограничении въезда, еще раньше подобные настроения были отмечены в Германии, Италии, Франции и скандинавских странах. Повсеместно регионы вводят ограничения на социальные пособия для мигрантов, ужесточают критерии приема и реструктурируют процессы защиты, делая миграцию более закрытой и целевой.

Этот поворот нельзя рассматривать в отрыве от глобального тренда деглобализации – т. е. возврата к заботе о национальной экономике и контроле над границами. Если ранее антиглобалисты протестовали против транснациональных корпораций и свободного перемещения ресурсов, то сейчас данные протесты переориентированы на миграцию. Международные институты и соглашения, продвигавшие миссию глобальной мобильности, уступают место точечным усилиям – экономическому выбору, а не непрерывному гуманитарному потоку.

Этот сдвиг влияет и на политику стран с высоким дефицитом рабочей силы. Германия, вводя жесткие ограничения, одновременно все еще остается зависимой от иммигрантов в сфере поддержания экономики. Канада, Австралия и Великобритания вводят квоты для профессионалов и студентов, пересматривают визовые политики и системы ссылок на навыки. Контраст между политическими заявлениями и экономическим спросом становится очевидным: мигрантов привлекают – но качественных, эффективных, нужных рынку.

И пока этот тренд не будет закреплен новыми общественными договорами, мир продолжат сотрясать антимигрантские выступления. Так, в июле 2024 года в Великобритании вспыхнули погромы после убийства детей в Саутпорте, подозреваемым по делу оказался мигрант. Трагическое событие стало спусковым крючком: по всей стране прошли марши, атаки на отели, где проживали беженцы, поджоги, массовые беспорядки. В Лидсе, Манчестере, Белфасте и других городах протесты быстро переросли в насилие. Аналогичные настроения захлестнули и США, но там инициативу в свои руки взяли уже промигрантские элементы. В июне 2025 года в Калифорнии (Лос-Анджелес, Парамаунт) тысячи протестующих вышли на улицы после антимигрантских рейдов федеральной ICE. Национальная гвардия, светошумовые гранаты, резиновые пули – это уже не редкость, а часть «новой нормальности» в миграционном противостоянии. Фактически уличные столкновения спровоцировали конфликт между федеральным центром и штатом. Власти последнего заявляют, что вмешательство национальной гвардии само по себе спровоцировало беспорядки. В ICE же отвечают, что проверки касались криминального контингента, который уже привлекался к ответственности за хранение оружия, торговлю наркотиками и изнасилования.

Россия не находится в стороне. После теракта в «Крокус Сити Холле» в марте 2024 года власти ужесточили антимигрантскую риторику. Начались рейды, ограничили прием детей иностранцев в школы без теста по русскому языку. Государство было вынуждено заняться годами остававшейся без внимания миграционной политикой. Важно понимать, что в отличие от стран Запада, где тема миграции стала частью системной политической повестки еще с середины 2010-х, в России долгие годы она фактически игнорировалась. Государство проводило политику «невмешательства»: отсутствовал полноценный миграционный контроль, процветала «серая» занятость, а значительная часть приезжих находилась вне зоны правового регулирования. Это создавало иллюзию вседозволенности, которую сами мигранты со временем стали воспринимать как слабость государства.

Социальное напряжение накапливалось годами, но системных мер не предпринималось. Более того, власти зачастую закрывали глаза на бытовые конфликты, трудовые споры, нарушения условий проживания или нарастание преступности среди определенных этнических групп. Каждая попытка поднять миграционный вопрос несла за собой риск преследования за разжигание межнациональной розни и экстремизм. Однако экстремизм нарастал с другой стороны.

Внутреннее раздражение у населения росло – не в последнюю очередь потому, что локальные конфликты игнорировались официальной пропагандой, а сама тема миграции оставалась табуированной. И только в 2024 году, под давлением общественного шока и страха, государство было вынуждено начать резкие шаги: рейды, проверки документов, законодательные инициативы, предложения ограничений на прием детей мигрантов в школы без теста по русскому языку, обсуждение квот и даже закрытие отдельных направлений. Многие из спикеров по теме набрали хорошую цитируемость на проблеме, но не довели свои слова до дела.

Так или иначе, Россия, отстав на годы от глобального тренда управления миграцией, теперь движется в том же направлении – но не с позиции проактивной политики, а в качестве реакции на социальный срыв. Здесь нет ни гуманитарной логики, ни экономической стратегии – есть только политическая необходимость погасить возмущение общества и сохранить управляемость. И в этом контексте Россия действительно вписывается в общемировую тенденцию, где мигрант перестает быть объектом помощи, а становится экономическим элементом.

Итогом этих вполне естественных пертурбаций станет новая модель миграции – управляемая, избирательная, экономически мотивированная. Она предполагает сужение гуманитарного компонента, усиление бюрократии и цифровых барьеров, но одновременно – рост программ контрактной и профессиональной иммиграции. Повышение эффективности отбора и адаптации мигрантов, культурная интеграция, цифровой мониторинг и прозрачность программ – неизбежные элементы новой миграционной системы.

Ключевой вызов нынешней эволюции – нахождение баланса между угрозами от миграции и помощью экономике. Это особенно актуально для стареющих стран, где без притока рабочей силы система вряд ли сможет функционировать. И задача властей при решении проблем миграции – удержать ее в рамках строго экономических параметров, не дав ей вновь стать политическим фактором и предметом популизма.